На изломе

Ну чё, Ветер? выдохнул дымом. Как мозгоправша?

Нормально.

Нормально, передразнил, сощурившись от дыма. У тебя всё нормально. Погода нормально. Жрачка нормально. Жизнь нормально. У тебя шкала из одного деления, Ветер. Ты как термометр, у которого отвалилась красная полоска.

Лёха.

Что?

Заткнись.

Не, ну серьёзно. Красивая хоть?

Не заметил.

Лёха заржал громко, хрипло, на всю улицу, откинув голову, так что шапка съехала на затылок, и прохожая с собачкой шарахнулась к бордюру, и собачка пекинес, мелкий, в красном комбинезоне гавкнула, и Лёха гавкнул в ответ, и пекинес заткнулся.

Значит, очень красивая. Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на меня серьёзно. На секунду не больше. Ветер, ты ей там не ломай ничего. Мозгоправы они хрупкие. Не как мы.

Я не ответил.

Я не стал додумывать. Не моё дело. Я здесь по направлению суда, и через шесть месяцев свободен.

– Лена, а можно вопрос?

– Давай.

– Что теперь? Ну, в смысле… разводиться будете?

Хороший вопрос. Я задумалась.

– Знаешь, не уверена. Двадцать пять лет все-таки. Общее хозяйство, привычки… Но жить как раньше точно не буду.

– Лен, прости меня, – Михаил смотрел жалобно. – Я правда люблю тебя. И Марину люблю. Я запутался…

– В трусах запутался, – отрезала Марина. – Знаешь что? Я тебе Барсика оставлю. В качестве напоминания. Каждый раз, как на него посмотришь, вспоминай, каким козлом был.

– Ты… уходишь? – в голосе Михаила проскользнула паника.

– А что мне тут делать? Ждать, пока ты разведешься? Который раз уже жду. Дура была, дурой и помру, если дальше буду верить.

***

Однотомник!

– Простите, вы Надежда? – раздаётся за спиной женский голос.

– Да, это я, – я выключаю монитор и поднимаюсь. – Чем могу помочь? Вы по поводу статьи?

– Не совсем, – отвечает она негромко. – Я по личному вопросу… Если позволите.

Я мну пальцами пушистый кончик шарфа у горла, пытаясь отделаться от наваждения: от этой женщины пахнет теми самыми духами, что я чувствовала на пиджаке Вадима неделю назад.

– Хорошо… давайте выйдем, – отвечаю я, чувствуя, как внутри завязывается неприятный тугой узел. Подозрение? Догадка? Нет, бред какой-то, конечно.

– Меня зовут Марина, – наконец тихо произносит она. – Думаю, вы догадываетесь, зачем я здесь.

– Не уверена… – растерянно отвечаю я. – Простите, а мы знакомы?

– Полагаю, нас связывает один человек, – прямо говорит Марина. – И это… Вадим. Знаю, у вас с ним всё серьёзно. Не подумайте, я не желаю вам зла.

– Вы… вы всё ещё любите его? – спрашиваю я и пугаюсь, насколько жалко это прозвучало.

— Мам, а где мой папа?

Мирону пять. Сидит на полу с конструктором, не смотрит на меня, говорит в башню из деталек. У других в саду папы забирают. А меня никто.

Я подсаживаюсь. Башню он не разрешает трогать.

— Мирон. Папа у тебя был. Он ушёл.

— Куда?

— Очень далеко. Туда, откуда не возвращаются.

— Он умер?

— Да.

Мирон молчит. Кладёт ещё одну деталь сверху. Башня кренится.

— А он любил меня?

— Очень. Очень-очень любил.

Это первое моё враньё ему. Не последнее.

– Вера! – позвала я, переступая порог двора. Сердце колотилось так, что я чувствовала пульс в висках. – Вера, ты где?!

Нина всхлипнула рядом, хватаясь за мой локоть. Мы сделали пару шагов и одновременно споткнулись о что-то в траве. В слабом свете с порога я увидела ноги – босые, неподвижные. Вера лежала навзничь у нижней ступеньки крыльца.

– Верочка… – прошептала Нина и опустилась на колени. Я рухнула рядом.