Крупнейшая бесплатная электронная библиотека 335 122 книг в 270 жанрах 90 477 автора
Французское завещание

Аннотация

Госпожа Удача отыскала Андрея Макина в комнатке для прислуги, где он жил, то есть писал романы, и щедро наградила. В ноябре прошлого года безвестный сочинитель получил за свою четвертую книгу две премии подряд, в том числе самую престижную – Гонкуровскую, что сразу привлекло к нему внимание прессы и читателей (скорее всего, ненадолго). Среди дружных похвал прозвучал, как водится, и одинокий голос скептика, напомнивший о многочисленных промахах Гонкуровского жюри и в очередной раз повторивший то, о чем знают все (кроме широкой публики), а именно: что исход состязания зависит вовсе не от таланта претендентов, а от закулисной борьбы трех крупнейших издательств, экономически заинтересованных в Гонкуровской премии, которая гарантирует высокие тиражи и, стало быть, барыши.

Впрочем, даже если это всем известно, такого рода низкие истины принято не замечать, праздник награждения имеет свои нерушимые правила. А "Французскому завещанию" суждено было стать сенсацией, притом не только во Франции, но и у нас, в России, еще и по особым причинам. У нас – потому что автором "лучшего французского романа" года оказался русский, всего восемь лет назад покинувший Советский Союз. (В некоторых откликах явственно слышалось эдакое "знай наших!".) У них – потому что этот русский пишет "безупречным, классическим" французским языком и любит Францию так, как любят родину – или страну своей мечты. Такое необычное объяснение в любви ко всему французскому не могло не подкупить французов. Хотя страна, сотворенная русским мальчиком Алешей – так зовут героя – из рассказов бабушки, француженки Шарлотты (волей случая застрявшей в российском захолустье), из старых газетных вырезок, хранившихся в бабушкином чемодане, и, конечно, из французской литературы, давным-давно канула в Лету. Недаром же Макин постоянно называет ее Атлантидой. Несмотря на достоверность исторических частностей и бытовых штрихов, она имеет мало общего с реальной Францией. В чем герой (авторское alter ego) убеждается, став невозвращенцем. ("Именно во Франции я едва не забыл окончательно Шарлоттину Францию".)

Любой другой писатель извлек бы из этого столкновения мечты с действительностью очередной вариант утраченных иллюзий. Во "Французском завещании" сей традиционный и вечно новый драматический мотив, едва возникнув, сходит на нет. Как бы вопреки сюжету и судьбе, загоняющей героя в одиночество и нищету, наперекор самой смерти, настигшей Шарлотту в тот момент, когда он готовился встретить ее в Париже, Макин написал не о крушении, а о торжестве мечты, иллюзии, воображения, иначе говоря – литературы, над грубой оболочкой бытия, которую мы называем жизнью. А решение Гонкуровской академии сообщило неожиданную убедительность этому романтическому кредо, увенчав его – за пределами текста – эффектным хеппи-эндом.

Но русских читателей книга Макина наверняка разочарует.

"Французское завещание" представляет собой нечто среднее между семейной хроникой и романом воспитания. История семьи (с начала века до эпохи "застоя") рассказана, вернее, пересказана Алешей, в основном, со слов Шарлотты, которая и является главной героиней книги. "Посланница поглощенной временем Атлантиды", друг и единственная привязанность внука, она играет решающую роль в формировании его необычного характера. Именно она, эта француженка, чей язык с детства стал для него родным, своими красочными рассказами о далекой Франции увлекла Алешу в призрачный мир мечтаний и "замкнула" в прошлом, откуда он "бросал рассеянные взгляды на реальную жизнь". Сидя на балконе бабушкиного дома, глядящего в степь, мальчик завороженно внимал причудливым семейным преданиям и грезил наяву: в степной дали с очевидностью миража возникала "Атлантида", постепенно заполняясь людьми и событиями. Алеша видел маленькую Шарлотту, смотрящую из окна на затопленный Париж, депутатов, добирающихся в лодках на заседания парламента; безумного австрийца, прыгающего с парашютом с Эйфелевой башни; молодого элегантного господина по имени Марсель Пруст, небрежно заказывающего в ресторане стакан воды и кисть винограда; президента республики Феликса Фора, умирающего в Елисейском дворце в объятиях своей любовницы… Мальчик в мечтах посещал Францию вместе с российской императорской четой, Николаем и Александрой: торжественные встречи, восторги толпы, блеск золота и роскошных туалетов, банкеты, речи, овации. А какой обед им подавали, каким вином их угощали! Как упоительно звучат названия неведомых блюд: "Bartavelles et ortolans" (приводится полностью меню)! Отныне эти бартавели и ортоланы станут для Алеши и его сестры своего рода паролем, впускающим в иной мир, удаленный от дрязг здешнего. Автор увлеченно водит нас по своей персональной коллекции, с простодушной гордостью демонстрирует любимые экспонаты и диковинки, а мы позевываем, томимся и недоумеваем: ну чем его так приворожила вся эта реникса? Непохожестью на нашу жизнь? Звуком и ритмом французской речи? Впрочем, разве любят за что-то? Попробуйте объяснить, почему изгиб Грушенькиной спины свел с ума бедного Митю, почему де Грие навеки полюбил непутевую Манон…

Роман героя с Прекрасной Дамой – Францией развивается по всем правилам амурного жанра. Приливы пылкого увлечения и жгучего интереса к предмету страсти (запойного чтения французской литературы) чередуются с охлаждением, ссорами и разрывами. Он даже бегает на тайные свидания с Ней: в том большом и скучном волжском городе, где Алеша живет с родителями, есть одно место, которое вечером, в пасмурную или дождливую погоду, чем-то напоминает ему Париж, и вот, едва стемнеет, он спешит на свой "парижский" перекресток и балдеет там до поздней ночи.

Внезапная смерть матери, а затем отца обрывают это наваждение. Пятнадцатилетний Алеша наконец обнаруживает реальный мир и, отрекшись от французских миражей, пытается освоиться на родной земле, даже стать как все. Для героя начинается "русский период": "Россия, будто медведь после долгой зимы, просыпалась во мне". Только, право, лучше б не просыпалась!… На макинской России словно стоит штамп: "Сделано за границей". До развесистой клюквы, правда, дело не доходит, все-таки автор до тридцати лет жил в нашей стране, но подделка очевидна. Перед нами – типичный кич, притом поданный без тени иронии, с многозначительной миной и патетическим придыханием. Незамысловатая комбинация привычных, как этот фирменный медведь, стереотипов, экзотического местного колорита, пошлых общих мест и псевдооткровений создает "похожий" имидж, который лишь иностранцы могут принять за чистую монету. Впрочем, на них-то и ориентировался автор, и это чувствуется с самого начала по тому, с какой настойчивостью он выделяет все, что может поразить европейский глаз: беспредельные просторы, хлеба, колосящиеся "от Черного моря до Тихого океана", степь, степь, степь и снега без конца и края, в коих, конечно же, таится нечто загадочно-притягательное. "Снежная планета никогда не отпускала души, околдованные безмерностью ее пространств". Поясню: речь идет о прабабушке героя, француженке Альбертине, которая после смерти мужа, привезшего ее в Сибирь, так и не смогла вернуться во Францию, зачарованная то ли вышеназванными просторами, то ли "пьянящей отравой" темной русской жизни, проникшей в ее кровь (кажется, имеется в виду морфий, к которому пристрастилась бедняжка)…

Но я отвлеклась от Алеши, а между тем медведь, проснувшийся в нем, то бишь Россия, быстро овладевает его душой. Герой как-то вдруг "излечился" от Франции и полюбил свою немыслимую родину с ее жестокостью, нежностью, пьянством, анархией, покорно принимаемым рабством, неожиданной утонченностью и проч., полюбил "за чудовищность и абсурдность" и открыл в ней "высший смысл, недоступный логическому суждению". Однако по-настоящему он почувствовал себя русским и постиг тайны русской души благодаря… Берии. Рассказ о грязных похождениях всесильного "сатрапа", подстерегавшего на улицах Москвы и похищавшего приглянувшихся ему женщин, производит ошеломляющее впечатление на подростка, который как раз вступил в мучительную пору полового созревания. Его воспаленное воображение без конца рисует картины "охоты", насилия, совокупления, возбуждающие и изнуряющие Алешу. Эти болезненные фантазии становятся поводом для далеко идущих выводов о национальном характере: "…если Россия покоряет меня, то потому, что она не знает пределов – ни в добре, ни в зле. Особенно в зле. Она позволяет мне завидовать этому охотнику за женской плотью. И ненавидеть за это себя. И страдать вместе с этой терзаемой женщиной… И стремиться умереть вместе с ней, потому что невозможно жить, имея в себе двойника, который восхищается Берией… Да, я был русским. Теперь я понимал, пусть еще смутно, что это значит…Очень буднично жить на краю бездны. Да, это и есть Россия".

Из этих "достоевских" бездн автор вытаскивает героя по испытанному советскому рецепту – военные игры и казарменная жизнь в школьном лагере пробуждают в Алеше патриотические чувства и восторженный коллективизм. Стремительное перевоспитание изгоя-индивидуалиста заставляет вспомнить наивные агитки сталинской эпохи, а представление о психологии советского молодого человека вполне соответствует расхожим западным стереотипам: "Жить в блаженной простоте предписанных жестов: стрелять, шагать строем… Отдаться коллективному движению, управляемому другими. Теми, кто знает высшую цель. Кто великодушно снимает с нас бремя ответственности… И эта цель тоже проста и однозначна: защита родины. Я спешил слиться с этой великой целью, раствориться в массе, среди моих чудесно безответственных товарищей. Счастливый. Блаженный. Здоровый". Прекрасная Франция предана, более того – вызывает у героя, как и Запад вообще, "врожденную" русскую подозрительность. С чувством "никогда дотоле не испытанной гордости" Алеша думает о мощи наших танков, которые могут "раздавить весь земной шар".

Но хватит цитат. Кажется, "улик" более чем достаточно, и вывод напрашивается сам собой. А между тем все не так просто, как может показаться, и подводить черту еще рано. Ибо есть в романе Макина, несмотря на его очевидные слабости и пошлость общих мест, некая сокровенная, почти магическая сила, которой мы исподволь и невольно поддаемся. Правда, большей частью она остается под спудом, зато когда выходит на поверхность, условный мир, выстроенный автором, на миг-другой волшебно преображается и оживает. Так оживают, сойдя с газетной фотографии, три красавицы былых времен и, словно притянутые Алешиным взглядом, улыбаясь, идут ему навстречу по шелестящей осенней аллее… С пронзительной недетской печалью мальчик вдруг сознает, что бледный газетный оттиск – единственный материальный след, оставшийся от прелестных, некогда полных жизни женщин, и отчаянным усилием воли пытается удержать их тающие тени. В этом мимолетном эпизоде – ключик к тайне "Французского завещания". У нас на глазах герой (автор) открывает в себе удивительную способность – силой воображения возвращать к жизни канувшее в Лету мгновенье, отнимать у смерти ее добычу, иначе говоря, обнаруживает поэтический дар. В его основе – та извечная человеческая грусть пред сонмом уходящих, та невозможность примириться с бесследностью исчезновения и бунт против небытия, которые лежат в подоплеке всякого творчества. Только вот художественный диапазон Макина заведомо ограничен.

Он умеет сообщить убеждающую достоверность фантазиям и призракам, населяющим его внутренний мир, жить чувствами несуществующих людей, но бросает лишь рассеянные взгляды на реальную жизнь, не замечает близкое и близких и маскирует отсутствие наблюдательности штампами, когда дело доходит до изображения действительности. Только Шарлотта, увиденная глазами любви, составляет исключение из правила – именно потому, что она подарила Алеше вселенную, существующую лишь в ее воображении. Но… Годы спустя, когда, бездомный, больной и абсолютно одинокий, он будет погибать в Париже, Шарлоттина Атлантида спасет его.

Бесцельно бродя по улицам, Алеша случайно обнаруживает ее след – мемориальную планку с надписью: "Наводнение. Январь 1910". Эти возникшие "как по волшебству" слова, подтверждающие реальность мира грез, возвращают героя к жизни, а вместе с ней – к воспоминаниям. Перед ним всплывают, цепляясь друг за друга, яркие осколки увиденного и пережитого – "вечные мгновенья", чье "таинственное созвучие" еще в детстве приоткрыла ему Атлантида. Теперь, когда она вдруг окликнула его, он наконец осознает свое призвание и принимает одно из тех героических решений, которые мало кто выполняет: "У меня не будет иной жизни, кроме этих мгновений, возрождающихся на листе бумаги". Остальное известно (см. начало).

Настоящая литература, утверждает Макин, – это "волшебство, которое одним словом, строфой, стихом переносит нас в мгновенье вечной красоты". И если верно, что писателя надо судить по законам, им самим над собой признанным, то "Французское завещание" все же следует отнести к настоящей литературе. Верно и то, что Макин подобрал закон себе по мерке – у него короткое поэтическое дыхание. В любом случае, несколько десятков подлинно прекрасных мгновений теряются среди трех сотен страниц, на протяжении которых наполовину условный герой мечется между вымечтанной Францией и липовой Россией.

Майя Злобина.

Рецензии читателей

Вам необходимо зарегистрироваться
для того что бы написать рецензию

Комментарии читателей

Авторизуйтесь или войдите с помощью:

Добавьте теги:

Показать все теги

Оцените книгу:

Книги автора

Requiem pour l'Est
Макин Андрей
Requiem pour l'Est

Je me savais a present incapable de dire la verite de notre temps. Je n'etais ni un temoin objectif, ni un historien, ni surtout un sage moraliste. Je pouvais tout simplement reprendre ce recit interrompu alors par la nuit, par les routes qui nous attendaient, par les nouvelles guerres.» Un medecin militaire, engage par les services de renseignements sovietiques, retrace l'hallucinant destin de son grand-pere Nikolai et de son pere Pavel, les oppressions des annees 20, les purges, les violences nazies et la Seconde Guerre mondiale… Un chant pour les morts d'hier et aujourd'hui, une tragedie jalonnee de crimes, de viols et d'illusions perdues.

***

Complexe, la trame chronologique de cette fresque romanesque nous mène de la Russie des Rouges et des Blancs à la Floride en passant par l'Angola, I'Afghanistan, le Nicaragua… Le narrateur est un médecin militaire engagé par les services de renseignement soviétiques. Il a mission de recueillir des informations dans les pays où se cristallisent les tensions entre Américains et Russes, et de démanteler des réseaux de vente d'armes. L'Est dont Makine entonne le requiem est "cet écrasant empire, cette tour de Babel cimentée de rêves et de sang" qui s'est désagrégée, transformant ses "perspectives en impasses" et son Kremlin en "une grosse tumeur mafieuse dont les métastases minent le pays tout entier". L'écrivain charrie de concert la dénonciation politique (tirades contre le jeu pervers des puissances pour lesquelles la soif de pétrole et d'or compte plus que la vie des populations), le cri humanitaire, l'évocation des oppressions dont a souffert sa terre natale, et le roman d'espionnage.

La musique d'une vie
Макин Андрей
La musique d'une vie

«Je m'éveille, j'ai rêvé d'une musique.» – Andreï Makine

«Un très beau roman d'une écriture épurée qui vise l'émotion et touche au cœur.» – L'Express

Au cœur de la tempête, dans l'immensité blanche de l'Oural, des voyageurs transis attendent un train qui ne vient pas. Alors que s'étire cette nuit sans fin, un vieux pianiste remonte le fil de son histoire, des prémices d'une grande carrière au traumatisme de la guerre.

Guidés par une musique intérieure, les souvenirs d'Alexeï nous révèlent la force indomptable de l'esprit russe.

Une ville, une gare, sur "une planète blanche, inhabitée". Une ville de l'Oural, mais peu importe. Dans le hall de la gare, une masse informe de corps allongés, moulés dans la même patience depuis des jours, des semaines d'attente. Puis un train, sorti du brouillard, qui s'ébranle enfin vers Moscou. Dans le dernier wagon, un pianiste raconte au narrateur la musique de son existence. Exemple parfait, elle aussi, de "l'homo sovieticus", de "sa résignation, son oubli inné du confort, son endurance face à l'absurde". Pour le pianiste s'ajoute à cela la guerre. La guerre qui joue avec les identités des hommes, s'amusent parfois à les intervertir, les salir aussi, les condamner: à la solitude, à l'exil, au silence, la pire des sentences pour un musicien. Mais rien – pas même la guerre – ne parvient à bâillonner tout à fait les musiques qui composent la vie d'Alexeï, celles qui n'ont cessé, sans qu'il le sache, d'avancer à travers sa nuit, de "respirer sa transparence fragile faite d'infinies facettes de glace, de feuilles, de vent". Celles qui le conduisent au-delà du mal, de l'angoisse et du remords.

À la suite du Testament français triplement couronné en 1995 par les prix Goncourt, Médicis et Goncourt des lycéens, Andreï Makine poursuit le portrait intraitable de sa Russie natale à travers une langue toujours plus fervente et inspirée. -Laure Anciel -Ce texte fait référence à une édition épuisée ou non disponible de ce titre.

«L'idéal du roman, c'est qu'on ne puisse rien en dire, seulement y entrer, y demeurer dans la contemplation et s'en trouver transfiguré. Ce n'est pas pour bouger l'air, se dégourdir le style que les Russes écrivent» explique Andréï Makine dans le dernier numéro de Lire.

Makine écrit donc pour dire quelque chose, il s'inscrit ainsi dans la grande lignée des auteurs russes pour lesquels littérature et philosophie se conjuguent à l'unisson. Dans La musique d'une vie, il fait surgir d'une foule endormie au fond d'une gare de Sibérie, un destin. Celui d'Alexis Berg, jeune pianiste dont la vie se brise un soir de 1941. Contraint de fuir son premier concert en raison des purges staliniennes, Alexis se réfugie en Ukraine avant de prendre une fausse identité. Il deviendra plus tard chauffeur d'un haut dignitaire de l'armée, contraint de fuir son identité pour ne pas dévoiler celle qu'il s'est appropriée. Dans ce roman à l'écriture lumineuse, Andréï Makine donne chair aux oubliés de l'histoire soviétique. Ni héros de l'armée rouge, ni dissidents, ni prisonniers, simplement figures ordinaires du peuple russe. Derrière ses mots, on sent comme les sanglots ravalés de milliers d'existences détruites par le régime. Des vies dont les promesses n'ont pas été tenues, mais qui ont survécu à tout: aux purges, à la guerre, à l'administration débilitante du régime.

Un roman que Makine portait en lui depuis quinze ans, écrit dans une langue limpide mais retenue, comme pour mieux suggérer des émotions trop fortes pour être décrites. 127 pages qui rendent justice à cet «Homo sovieticus» trop longtemps noyé dans la masse informe du peuple.

Dreams Of My Russian Summers
Макин Андрей
Dreams Of My Russian Summers

In an era when everything is an event, and nothing just happens naturally, it's hard not to be suspicious of the a novel that is the first ever to win both the Prix Goncourt and the Prix Medicis, by a Russian émigré who has been compared to Nabokov, Pasternak, and Proust. Add in the fact, repeated in the novel, though apparently true, that after being turned away by French publishers, the author pretended to be only the translator of the novel, and that it was then published, and you've got a book that can't possibly live up to the hype that precedes it.

Makine, who fled the Soviet Union in 1987 when he was thirty, tells the semi-autobiographical tale of a young man who, along with his sister, spends summers in Siberia with his French grandmother, Charlotte Lemonnier. Trapped there after the death of her Russian husband, Charlotte shares a world of memory with the children, memory of France prior to WWII. In the intensely paranoid world of Soviet Communism, Charlotte 's very Frenchness is deeply suspicious to her neighbors and the authorities.

The boy grows up loving his grandmother and the idyllic world she summons, but torn between this Francophilia and a youngster's need to conform and embrace his Russian side. In his mind, the Russian aspect of his character comes to represent a kind of barbarism and a capacity for brutality, while the French aspect represents a gauzy humanism and a love of beauty. It is this sense that shows him that it is right for the Soviets to fear their Frenchness:

I became aware of a disconcerting truth: to harbor this distant past within oneself, to let one's soul live in this legendary Atlantis, was not guiltless. No, it was well and truly a challenge, a provocation in the eyes of those who lived in the present.

Here in the West, it is blithely assumed that humanism and the good reside exclusively in the souls of progressives. For Makine, and his narrator, precisely the opposite is true; in the East, at that time, it was necessary to look backwards to find values and a culture which exalted human being, while the progressives of the Soviet Union did all they could to extinguish them.

Memory is so personal that it's not too surprising that Makine's narrative sometimes seems overly diffuse and obscure. He lays on the Proust and Nabokov parallels a tad too heavily at times-a few less references to cork-lined rooms and moths wouldn't hurt; we get the message. And I'm sufficiently Francophobic to find it amusing, rather than touching, that someone recalls France with such a golden glow. But the lyricism of the writing, some memorable images, and the way the story implicates the tragedy of 20th Century Russia earn the book a qualified recommendation.

The Crime Of Olga Arbyelina
Макин Андрей
The Crime Of Olga Arbyelina

Olga Arbyelina is a princess who fled Russia during the revolution; now she lives in a town near Paris tending to her hemophiliac son, keeping ghosts at bay-an existence hollowed out by history. The town gossips obsess over her, making her into the prime character in their "game of a thousand voices." They "had a fleeting dream of figuring in a poignant melodrama called The Exiled Princess." When she is found lying next to a dead man on the local riverbank, her fame only increases. The Crime of Olga Arbyelina begins with this grim discovery and moves backward, trying to find the erotic transgressions and terrible secrets that separate this exile from the tired and ordinary world.

Andrei Makine resembles his heroine in that he is a kind of runaway; born in 1958, he fled the Soviet Union for France. There he wrote about his homeland in his adopted tongue. The well-received novels Once Upon the River Love and Dreams of My Russian Summers first appeared in French and have since been translated widely. Perhaps it is all these layers of language and memory that make his prose so thick and difficult; clearly there is a great clumsiness in this particular translation, which is rife with sentences like "She was breathing jerkily," and "A thought struck her with the painfulness and beauty of its truth." Ultimately, such writing sabotages The Crime of Olga Arbyelina, fogging up the book's exotic landscape. Translations can work two ways: they can transport you into a world of strange new music, or they can feel like schoolwork. This book is definitely the latter: you know it's supposed to be a learning experience, but the difficult, self-serious prose makes you want to resist, stare at the clock, play hooky.

The Earth And Sky Of Jacques Dorme
Макин Андрей
The Earth And Sky Of Jacques Dorme

After a problematic start, Andrei Makine is getting better with every new book. His earlier setbacks were partly due to the snobbery of the French, who did not believe that a Russian could write better than they could in their own language. When he pretended his novels had been translated, they began to earn high accolades and won a couple of prestigious prizes.

Yet the tone of these earlier triumphs was sometimes too dependent on mystique, as if cashing in on the much-vaunted but dubious "Russian soul", a quality eminently exploitable by crass publishers like the one who allowed Makine's Once on the River Amur (a Siberian waterway) to be rendered as Once Upon the River Love.

Makine then found his true and necessary metier in a series of apparently slight novels that disclose profound insights into Russia's recent history. Requiem for the East and A Life's Music, his two most recent books, have given us a poignant and privileged understanding of what it was to be a Russian caught up in the Second World War.

AdvertisementAdvertisement

The rather awkwardly named The Earth and Sky of Jacques Dorme (it sounds no better in French) continues to piece together this mosaic, much in the way that the novels of Solzhenitsyn, when read in chronological order, bear witness to the terrible march of the Soviet regime.

But there the resemblance ends. Makine proceeds by glimpse and allusion; we don't realise, when we witness the vivid, stormy atmospherics of the first page, that this couple somewhere out on the steppe, swept away by urgent love-making in a strange bedroom that lacks a far wall, have seized a few precious hours from the Battle of Stalingrad raging 70 miles away.

We don't know who they are, how they came together, or why they talk about France. The stateless man, who is piloting a Red plane, remarks mysteriously: "As for the English, I don't know whether we can count on them. But you know, it's like a battle in the air. It's not always the number of planes that decides it, nor even how good they are. How to explain? It's the air. Yes, the air. Sometimes you feel the air is supporting you, playing on your side. The air or heaven itself."

With these few words you realise this is no ordinary war story. Genre-wise, it turns out to be partly a quest novel: the woman goes on to befriend a little boy from an orphanage and beguiles him with tales about her French provenance, her Russian destiny and the few days of desperate love. The boy feels intimately connected to that tempestuous night and 50 years later determines to find the plane in which the man crashed and died.

His quest fulfilled, the boy, who has grown up to be a writer, tries to have an account of it published. His first encounter with a representative of the industry is bewildering and galling and leads, after his precipitous exit, to a superb meditation on the relationship of truth to fiction. Some historians, he reflects, dismissed the whole of War and Peace on the grounds that Tolstoy muddled some of the details regarding the Battle of Borodino. Makine's rebuttal lies precisely in the story he concocts, a factional tour de force brilliantly and incontrovertibly grounded in some of the most monumental events of the last century, yet fragmentary, impressionistic, and touchingly, passionately human in the telling. It is not only an exquisite pleasure to read, it is the best, because it is the most human kind of history.

Requiem For A Lost Empire
Макин Андрей
Requiem For A Lost Empire

In Makine's fifth novel, the memories of an unnamed narrator weave through the 20th century as he recalls episodes in the life of his family-experiences that include those of a battlefield doctor in Afghanistan who was also a KGB agent, a Russian villager who defied the Soviet regime, and a man who swears to avenge the death of his beloved.

This luminous, beautifully crafted new novel by much-praised Russian ‚migr‚ author Makine (Dreams of My Russian Summers, etc.) takes as its subject three generations of a Russian family, caught in the violent political struggles of the 20th century. The novel begins after the Russian revolution, when Pavel, a Russian farmer, refuses to comply with the demands of Stalin's government. The novel then jumps to late-20th-century Russia, where Pavel's son is swept into a murderous web of KGB espionage, falls in love and then loses his lover in the maelstrom of historical change. When he next hears of her, she has been murdered. The novel gradually becomes a tale of revenge, as the spy goes to Florida to find his lover's killer. The outcome, however, is not what he expects. Shortly after the novel introduces Pavel's son, we learn the story of Pavel's father, a deserter from the Red Army, followed by the story of Pavel himself. Each temporal leap the novel makes illuminates and defines its crucial events, rather than muddying the waters. Makine writes lyrically, baring his struggling characters' emotions and vivifying their oft-chaotic backdrops with equal brio. As the young spy's friends and family disappear from his life, his memories become the only things left for him; Makine renders these in brilliantly sharp detail. The arc of the novel shows, above all, that life patterns repeat themselves; we watch the same conflicts playing themselves out in the three life stories presented here. Throughout, Makine displays the sensitivity and honesty of his acclaimed previous works. Agent, Georges Borchardt. (Aug.)Forecast: Makine shows impressive staying power with this fifth novel to be published in English translation, and Arcade is demonstrating its faith with a first printing of 25,000 copies. Chances are good that the writer's reader base will continue to grow steadily.

Once Upon The River Love
Макин Андрей
Once Upon The River Love

A novel of love and growing up by Andreï Makine, whose bestselling Dreams of My Russian Summerswas hailed by the Los Angeles Timesas one of the "best autobiographical books of the century."

In the immense virgin pine forests of Siberia, where the snows of winter are vast and endless, sits the little village of Svetlaya. In the early years of the century the village had been larger, more prosperous, but time and the pendulum of history had reduced it by the 1970s to no more than a cluster of izbas. As wars and revolution had succeeded one another, the men had gone away, never to return, the women reduced to dressing in black.

But for three young men-the handsome young Alyosha, the crippled Utkin, and the older, dashing Samurai-little is needed to construct their own special universe. Despite the harshness of the environment and their meager resources, the three adolescents form a tight band of friendship and dream of another life, a world of passion and love. The warm lights of the Transsiberian train passing through give them fleeting glimpses of that other world. And when they learn one day that a Western film is being shown at the Red October Theatre in the closest real city, Nerlug, twenty miles away on the mighty Amur River, they trek for hours on snowshoes to see it. Through that film, starring the French actor Jean-Paul Belmondo and replete with gorgeous women whom he succeeds in seducing one after the other with consummate ease, the boys' lives are changed forever. Over the next several months they travel seventeen times to see their hero. And when that film is replaced by another that is equally daring and seductive, their obsession only grows.

Written from the perspective of twenty years after these youthful events, Once Upon the River Lovefollows the destinies of these three young idealists up to the present day, to the boardwalks of Brighton Beach and the jungles of Central America.

With the same mastery of plot and prose that marked the author's Dreams of My Russian Summers,this novel demonstrates Andreï Makine's remarkable ability to recreate the past with such precision and beauty that the present becomes all the more poignant and moving.

Once Upon the River Loveoffers further proof that Andreï Makine is one of the major literary talents of our time.